Поэзия Герберта является одиночным голосом в продолжающейся на протяжении тысячелетий большой разговоре человечества. Она имеет индивидуальный измерение, а вместе коллективный. Что мы из нее узнаем, как любил он иногда писать, прибегая к упрямого анахронизма, как его соплеменники? В Польше, где постоянно стало знаком равенства поляк = католик, Герберт был редкой птицей. Трудно признать его поэтом христианской воображения. Однако он им был по крайней мере под одним осмотром. Он сказал: "Я верю в общение святых", т.е. в "сообщество живых и усопших". Это она составляет фундамент его понимание отечества. Его близкие умерли, а те, с кем он чувствовал духовное братство, как вот Траугут ("моим героем является Ромуальд Траугут [ Romuald Traugutt ], царский офицер, присягал на верность императору, затем был последним руководителем дотливаючого восстания), бывшие приятели с подстаршинской школы (нелегальных курсов для разведки АК в оккупированном нацистами Львове - Z) и мнимые собратья по оружию Бачинский и гайцы ( Krzysztof Kamil Baczyński и Tadeusz Gajcy - талантливые польские поэты, погибших молодости во время Варшавского восстания, и были для Герберта всю жизнь своеобразным "укором совести" - Z.), равно как и современники, которые сегодня работают ради общего блага, все они вместе творят "магическое и злютовуюче понятие отечества".
Такой образ мышления толкал к тому, чтобы видеть традицию как демократию усопших, полифонию разговора, который длится веками, в которой все, что имело стоимость для живых, сохраняет ее до той степени, которой было стоимостью для усопших, а свое исполнение находит лишь в умах , которые ту стоимость воспримут и обдумают.

Дата: 03 июня 2011